Главная Путевые заметки Африка Африка - Килиманджаро
Контакты КонтактыСсылки Ссылки

Комментарии

Книги о путешествиях

"Избранное"

News image

Книга для тех, кто любит путешествовать, все равно с рюкзаком или в своем воображении, открывать ... ПОДРОБНЕЕ...

Африка - Килиманджаро
Автор: Юрий Бриль   
30 Ноября 2011

2 странички из очерка

Ну и намерзся я в этой Африке!

А говорят, жара!.. Чаще я слышал не жара, а Нджаро. Нджаро – это Бог Холода. Такой парадокс, если верить местным, он живет на горе Килиманджаро. Килима означает гора, а если перевести целиком это замечательное слово, получится гора Нджаро, иначе говоря – Обитель Бога Холода. В эту самую обитель мы и поперлись с Серегой. Как-то не вязалось в сознании – Африка и холод, потому плоховато оделись.

Давнее заблуждение. Вообще долгое время считалось, что Африка недостойна снежной вершины. Даже великий географ Гумбольдт сказал по этому поводу примерно так: «Снег в трех градусах от экватора?.. Это уж слишком, коллеги, полный абсурд!» Чтобы понять гору, мало быть великим географом, надо еще быть альпинистом. Таким и был немец Ганс Майер. В 1889 году он поднялся на гору, мало того, спустился с нее живым и здоровым. И заявил миру: «Это снег, самый настоящий, а никакой не обман зрения».  И мир услышал его.

Вид с вершины Кибо на вершину Мавензи
Вид с вершины Кибо на вершину Мавензи

Что же касается местного народа, то он был больше богобоязненным, чем любопытным и не совался в обитель Нджаро. И это правильно, так вот без приглашения, ни с того, ни с сего забуриться к Богу в гости?!.. Между тем поутру, когда нет облаков, как в старые времена, так и нынче, за многие мили виден белый сверкающий венец, плывущий высоко над саванной. На языке суахили гора так и называется «белая», «сверкающая». Понятно, снег сверкает. Африканцы же, снега в жизни не видевшие, кивали на Нджаро, дескать, сия иллюминация – его волшебных рук дело.
Такая история. Один вождь племени джагга – легенда не сохранила его имени, поэтому назову его Плимом. Почему именно Плим? Потому что так хочу. Как хочу, так и называю, – так вот, этот чувак Плим, очевидно, материалист по природе, потому как не боялся небесной кары,  знал толк в драгоценных металлах. Однажды утром он как обычно сидел под баобабом, у своей глиняной хижины и от нечего делать тупо смотрел на сверкающее кольцо – и вдруг его осенило: так сверкать на солнце может только серебро! Он отобрал самых храбрых и сильных воинов и отправил их в экспедицию за драгметаллом. Семеро в пути замерзли, но трое отважных воинов-восходителей все же достигли сверкающего кольца, набрали полные корзины «серебра» и пустились в обратный путь. Но по мере того как они спускались с горы, «серебро» это обращалось в воду, и вернулись они к Плиму с пустыми корзинами.

Мои друзья из племени КикуюМои друзья из племени Кикую

Прошло время, гору стали изучать научные авторитеты, на нее проложили маршруты альпинисты, сходил на нее, повалялся в снегах старик Хэм…   Вот и мы с Серегой…
А ведь могли эту неделю прожить красиво, пузом вверх, на пляже благословенного Занзибара.
Штука в том, что мы видели сверкающее кольцо, когда пилили на автобусе из Танзании в Малави. Наденьте на меня мешок, вяжите меня семеро – не надо было смотреть! Глянул – и вроде как поманила.

Снега Килиманджаро
Снега Килиманджаро
Снега Килиманджаро

Перед нами – облака, позади нас – облака. Как-то незаметно переступили грань, где кончается туризм и начинается альпинизм.

Мой друг – чокнутый кинематографист. С этим определением он не спорит. Встает затемно, ни одного рассвета не пропустил. Я еще дрыхну, а он уже снимает. Две камеры, сменные объективы, штатив. Все тащит в своем фирменном рюкзаке, никому не доверяет. А тут такая натура – Тарковскому не снилось! Другая атмосфера, иная тончайше сотворенная реальность – из воздуха, мельчайших водяных капель, называемых облаками. Над всей Африкой властвует Килиманджаро, и тут ее заоблачно-фантастический театр, назову его «Жара энд Нджаро». Мы допущены к просмотру с ее высочайшего позволения, я полагаю, за труды, за то, что дошли, превозмогая свою утлую физическую природу. Как и все Боги, Нджаро скучал бы, не принимая участия в жизни людей и не устраивая для них чудесных явлений. А он мастак на всякие выдумки. Представляю, вольготно так, полулежа, развалился на вершине, на так называемом Кольце Кибо, и дует. А встречь его ледяному дыханию дует снизу экваториальная африканская Жара. На высоте где-то около 4 тыс. метров, как раз там, где стоим мы с Серегой, воздушные стихии встречаются, и здесь в неистовом соитии двух творческих дыханий прямо на наших глазах рождаются облака и происходят чудесные явления. Богу Нджаро весело, как мальчишке, который выдувает мыльные пузыри.

kil 602 Откуда ни возьмись появляется безногий негр-портер в ярко-красной куртке, на голове большущий мешок. Тащит мешок, улыбается и говорит «джамбо!» Этот план длится долго, очень долго, но мы не в силах оторвать глаз, а он уже и не безногий, а вообще половинка. Полнегра продолжает весело идти и говорить «джамбо!» А потом и вовсе остается от несчастного одна голова, которая упорно продолжает нести мешок и весело говорит «джамбо!»… Но и голова пропадает, остается один мешок и «джамбо!.. И еще через минуту говорящий мешок исчезает  – и остается только «джамбо!» Кстати, и тропы тоже нет, как раз на ней и народилось облачко. Совсем еще кроха, облачный детеныш, дымка. Но оно довольно быстро пухнет, растет, набирает массу…

Все участвуют. Успех гарантирован. Само солнце взяло на себя роль осветителя, ветра отвечают за динамичность сюжета. На что горы миллионы лет как застывшие и недвижимые – в игре с солнцем и облаками всякий раз, как посмотришь, выглядят иначе.

Декорации меняются по ходу нашего действия. А наше действие – идти вперед и выше. 

Облако выросло, стало большим – перед нами взрослая воздушно-капельная мыслящая сущность. Хищно крадется, поглощая камни, кусты, четверых японцев с рюкзачками, стеками, гайдом и портером, наползает на нас, захватывая и прижимая к себе искристо-белым протуберанцем. Сначала наползает на Мвини и Ники, они впереди. Вот уже их почти не видно – силуэты бледнеют, перевариваются, объятые белыми вихрями. Серега закашлялся. И кашель его был глуховатым, каким-то ватным. И я покашлял за компанию. Дышалось тяжело, воздух входил трудно. Казалось, застыл на холоде, хватай его кусками, запихивай в горло… Попили водички. Брызнуло лучистое солнце. Облако пало несколько ниже – выше на тропе образовались живые и невредимые японцы. В морозном мгновенно прояснившемся воздухе высветилась заболоченная долина, поросшая райскими сенециями. Но самое главное, мы увидели саму вершину Кибо. Ярчайшим солнечно-белым серебром светился кратер. Какое-то время мы смотрели на нее. С востока от Мавензи надвигалось еще одно плотное до густой синевы облако. Медленно, как занавесом закрыло вершину. Нельзя долго смотреть, баста – слишком красива! 

Было шесть вечера, когда мы, достигнув Кибо Хат, упали на нары и зарылись в спальники. Здесь в это время уже темнеет. В полночь мы должны были начать штурм вершины.
Последние два дня мы почти не ели. Наш кук всячески старался нам угодить. Пока сидели за столом, деликатно держался в сторонке, потом подходил, с волнением заглядывая в глаза, спрашивал: «Ну как?» Будто ожидал приговора: «казнить» или «помиловать». Хвалили, хотя, по правде сказать, при виде результата его стараний у нас начинались рвотные спазмы. Даже мой любимый плод манго казался вызывающе желтым и приторным. Дело не в куке, не в продуктах, не в специфическом африканском соусе, не в протертых супах – неизвестно, какая там растительная хрень перетиралась, – скорее всего, горняшка ударила по печени. Не нам одним. Двум австралийцам так ударила, что они уже три часа наперебой блевали за сортиром для портеров.
Попив чаю, закрепив на голове фонарики – спросонья не совсем понимая, куда и зачем, – мы ровно в полночь вышли из хижины. Кашляя, чихая, сморкаясь и матерясь, мы встали на тропу. Впрочем, тропы уже не было – целина, песок и камни. Почему именно ночью надо штурмовать вершину? Издевательство, специально придумали, чтобы досадить нам, музунгам! Но Мвини объяснил: единственное время, когда вершина свободна от облаков и можно полюбоваться окрестностями, это раннее утро. Стало быть, к рассвету и надо подняться на вершину. Впереди нас поднимались группы и позади нас тоже. У каждого восходителя на лбу звездилась лампочка светодиодного фонарика. Глянул на небо. И на небе звездочки. Не отличить: каждый из восходителей лучился как восходящая звездочка. И каждая звездочка светодиодилась, как восходитель. Какой-то неведомый колдовской ритуал… холодок внизу живота, странное волнение, будто восхожу, поднимаюсь на самое небо. Или схожу, схожу с ума. Абсурд, уму непостижимо… Но не я же один, не может же быть сразу столько сумасшедших!

Сначала шла сыпуха. Ставишь ногу, скатываешься назад, ставишь другую… эта сыпуха выматывает последние силы. Отсутствие энергии – это тоже горная болезнь. Нет кислорода в атмосфере, нет его и в крови, нет стало быть энергии. Твои же собственные органы отказываются тебе служить. Сила воли, твердость духа – пустые слова. Одно дело ты, другое твое тело. В какой-то момент оно говорит тебе: хватит, достал, иди-ка ты, парень, со своей силой воли и волей силы, знаешь куда?!..

– Поле-поле, – повторяет Ники.
Это точно, понемногу, мелкими шажками, главное поймать ритм: движение-дыхание… сбился – и начинаешь задыхаться.

Мы ждем Серегу с Мвини, отдыхаем. Наконец сыпуха кончилась, началось скалолазание. Технически не сложное. И если бы не высота, не отсутствие кислорода, справились бы легко. Дует ледяной ветер, я надвигаю взятую напрокат шапку, торчит только нос. Сразу и  сдираю ее с головы, отчетливо представив, что тотчас задохнусь.
5300. Серега сказал, что поворачивает назад. Сердце. С сердцем шутки плохи. Они с Мвини потихоньку двинули обратно.

Очевидно, горняшка ударила мне не только в пальцы и печень. Соображалось как-то туговато, только поэтому я и не повернул назад. Представил: сейчас пойду вниз – опять по сыпухе. Нет уж, лучше вверх, по камням. Не сообразил, что в любом случае надо будет возвращаться, пусть позже, но все равно по сыпухе – другого пути нет. Ладно, еще побреду сколько-то. И уже через десяток шагов сбился с ритма и пожалел, что не повернул с Серегой. Но посидел на камне, отдышался – и вроде полегчало.
Мой фонарик как-то быстро иссяк, и Ники, идя на шаг впереди, оборачивался, подсвечивал мне под ноги. То и дело путь преграждали гигантские глыбы – обходили, почти кружа на месте.

snega

Обогнали американцы, и меня это почему-то зацепило. Хотя, повторяю, я не спортсмен, и все-таки турист, а не альпинист. Мне что, побродяжить, посидеть у костра, найти, как говорят в Африке, на свою маракую приключения. Американцы как-то не по-трезвому возбуждены, глаза даже в темноте шальные. И вроде даже покачиваются. Хватанули рому? Это им ни к чему. У них другой кайф. Кажется, я раскусил этих ребят. Что может заставить человека испытывать колоссальное напряжение, добровольно балансировать на грани жизни и смерти? Только наркотик. Разговаривал с ними. Тянет, говорят, в горы – ничего с этим поделать нельзя. Конечно, тянет, на то и наркотик, раз попробовал, еще хочется. Если хотя бы на год отлучить их от гор, начнется ломка. Они станут невыносимы в семье, бесполезны на работе, а то и слягут на диван в беспросветном депресняке. А возвращаются героями, на вершине своей славы. Думаю, никакой это не героизм, а чистая биохимия. В чем суть, поясняю: в анаэробном состоянии, когда за недостатком кислорода не происходят в должной мере окислительные процессы и образуется избыток молочной кислоты, организм вырабатывает гормоны, которые действуют вроде морфия. В народе говорят, второе дыхание… Чем хорош естественный наркотик, голова наутро не болит. Такое состояние испытывают также бегуны на длинные дистанции. У меня тоже есть скромный опыт: кайфовал, правда, недолго на бетонных работах, когда строил на Нижнем Амуре Город Будущего, последнюю комсомольскую стройку социализма. Десять замесов, двенадцать, шестнадцать… А мне еще подавай… Состояние – как будто водочку хлещешь, десять стопок, двенадцать, шестнадцать… Но даже еще интереснее. Главное, перейти некую грань: тебе тяжело, невозможно тяжело – перешагнул – и как по воздуху летаешь.

Когда же наконец я переступлю эту заветную грань?! Впрочем, уже немного кружилась голова, иногда вело, я поспешно втыкал стек, хватался за камни. Мы шли очень медленно, только так я мог справиться с одышкой; кажется, нашел подходящий ритм, соединяющий дыхание и движение. Может, оно и есть, открылось-таки это чертово второе дыхание?

Вскоре мы с Ники обогнали братьев славян – слаженная команда, они шли след в след, не особенно растягиваясь по склону, и отдыхали кучкой.
Я то и дело дергал Ники: «Далеко до вершины? На какой мы высоте?» Если ему верить, остался сущий пустяк – понимал, что это не так, но поднимался и шел. Ники бывал на вершине, и не раз. Ходить на гору и сопровождать таких ненормальных, каким стал и я, – его работа. Вижу, это ему не в облом. И он всячески старается меня подбодрить, чтобы наше восхождение состоялось.
В конце концов я подумал, это безумие должно кончиться к восходу солнца, так запланировано, и мы идем в общем потоке, нисколько не отставая.

Так, похоже, и было. Начало светать, из-за левого склона Мавензи красным прожектором ударило солнце, я увидел стелу поинт с отметкой 5730 м, которую облепили обогнавшие нас американцы. С приятным удивлением, но без особой радости я подумал: «Вершина». Распахнулся озаренный рассветными лучами кратер. Дно его было на удивление гладким, будто вчера только излившаяся лава перестала кипеть, успокоилась и застыла, как застывает в тихую внезапно морозную ночь озеро. По кромке кратера и по склонам лежали хаотично набросанные гигантские глыбы, они свежо и влажно блестели антрацитовой чернотой. Чистые снега Килиманджаро, подкрашенные алым светом зари, лежали в кратере, у дальней его кромки, тянулись по склонам, опитые туманами и оплавленные солнцем.

Ники тянул меня куда-то дальше, горячо убеждая:

– Санрайз, сноу, то есть восход, снег…

– Вот он санрайз! Я встретил солнце! Вот он снег! Увидел! Что еще? Кратер? И кратер. Классное место, и я никуда больше не пойду. Дай мне здесь спокойно умереть!

– Нет, там настоящий санрайз, там настоящий сноу.

– Это близко? – строго спросил я.

– Ниа, ниа… то есть рядом. До меня не сразу дошло, что стела поинт это еще не вершина. Просто пик, просто точка. Почему-то Ники больше, чем мне самому, хотелось, чтобы я достиг настоящей, самой высокой вершины.

И мы пошли кромкой кратера по Кольцу Кибо, через каждые несколько шагов я опускался на землю, глотая воздух. Как я теперь понимаю рыбу – худо ей, когда ее из родной стихии, из воды, вдруг выдергивают на берег.

Кратер Кибо
Кратер Кибо
Кратер Кибо

– Всё! – расписался я окончательно в своем бессилии. У меня кончились и второе,  и третье, и пятое дыхания. Посидел, прощально окинул взглядом снега и повернул назад, обреченно понимая, что до лагеря мне не дотащиться.

Сколько-то прошли, и вижу – Милена. Одна, остальные братья-славяне куда-то рассеялись. Два стека зажала подмышками, за них ее тянули в гору два негра. Глубокая складка перечертила лоб, вся как есть непреклонная решимость и воля к победе; с героическим усилием она отрывала от земли ногу, силилась шагнуть, но нога опускалась ровно на то же место. Поднимала другую ногу… надо же, какая силища на нее давит, какая чудовищная гравитация! Завязла, ну никак, никак не стронуться с места.

– Куда же вы? – остановила она меня. – Там самая высокая точка Африки, там самая красота. Идите туда, не пожалеете!

– Вы, Милена, отважная женщина, – сказал я ей. – Честное слово, первый раз такую вижу. И спасибо вам, кажется, вы меня вдохновили.

Стыдно поворачивать, я все-таки в отличие от Милены был в состоянии еще как-то сам переставлять ноги.
Мы развернулись и пошли туда, где самая красота, к высочайшей точке Африки. Еще нужно было подняться на 165 метров.
Пахнуло серой. Знакомо, вдыхал на Авачинской сопке. Вулкан прикинулся спящим, а на самом деле немного вздремнул на пару-тройку миллионов лет, и между прочим, сквозь дрему все видит и слышит.

Было странное чувство, что на меня смотрят тысячи заинтересованных глаз, что я как бы освещен светом заоблачной рампы. Зайду – не зайду – чрезвычайно важно для меня, моей души, для всего мироздания.

– Поле-поле, – услышал я внятный, полный чуткого участия голос.

Я обернулся – Ники рядом не было. Он, взяв у меня камеру, фотографировал снег и меня на фоне этого снега. «Наверно, это Нджаро», – подумал я,  такой фантастический оборот дела тогда мне показался в порядке вещей, и я почувствовал некоторый прилив сил.
Наконец, мы достигли точки 5895, стелу обнимали какие-то люди, фотографировались.

– Браво! Браво! – поздравлял и радовался Ники, тыкал меня кулачком, призывая радоваться тоже.

Килиманджаро, самая высокая точка Африки
Килиманджаро, самая высокая точка Африки
Килиманджаро, самая высокая точка Африки

Я все равно не радовался. За меня радовался Ники. Альпинист Сергей Тимофеев говорил мне, что радуются на вершине только лохи. Лох я что ли? Настоящий альпинист радуется и отмечает событие, когда спустится вниз. Ведь чаще всего несчастье подстерегает на спуске. Например, сердечная недостаточность. Я думал о какой-нибудь, не обязательно сердечной, недостаточности и о том роковом моменте, когда она меня настигнет. На спуске, или сразу после спуска, или через некоторое время после него. А может, Бог даст, пронесет на этот раз?
Спасибо Ники, что он радовался за меня. Сам же я за себя радоваться не рискнул. Не потому что такой мнительный, а потому что опытный. Было однажды, здорово радовался, чрезмерно даже. А после этого заболел.

Ну вот, я стою и смотрю на снег. Что я, сибирский валенок, снега не видал?! Со снегом все в порядке. Много повидал и разного. Вдоволь купался в пушистых снегах Русского Севера, немало потоптал снег Ямала, и открою тебе, он не скрипит под ногами, он – поет. Затвердевший на морозе так, что и трактор не проваливается, на твои легкие шаги отзывается чистым и нежным звуком, ступаешь, как по клавишам: «до», «ре», «ми», «фа»… слушая всякий раз новую с упоительным завыванием ветра  симфонию Севера. Помню снег Сахалина: летучий, лепкий, озорной, обильно засыпающий всё и вся вокруг по самые крыши, и снег Чукотки, секущую в лицо остекленело-звонкую крупку, и совсем иной снег Камчатки – то звездно-колючий, то сырой, талый, текучий, вспомнивший свое водное первородство близ извергающегося кипятком термального чуда…

Кажется, ударило-таки в голову. Догнал. Мне как раз не хватало этих 165 метров, чтоб крышак поехал. Я шевелил губами, думал вслух. Теперь услышал заинтересованное сопение и голос: «Повидал, знаю, вот потому ты и здесь». Позади и надо мной громоздился Нджаро, я его отчетливо представлял, жгуче-черного гиганта в  масайской в красную клеточку тоге, с палкой. На ногах самодельные, вырезанные из старой автомобильной шины сандалии. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что это были натуральные галики, но тогда, на горе, я эти видения воспринимал как вполне обычную реальность. Я видел Нджаро, и мне даже ни к чему было оборачиваться. Да и нельзя оборачиваться, не положено простому смертному глазеть на Бога. Другое дело, его творение. На него как раз и нужно было обратить свой взор. Для этого сюда и призван я, сибирский валенок, коллекционер снегов.
Вот они тут передо мной во всей своей славе и блистательном великолепии – снега Килиманджаро. Об этом я свидетельствую миру, с негодованием отвергая распространившиеся слухи, что снега растаяли в связи с потеплением климата.

После штурма вершины.
После штурма вершины.
После штурма вершины.

«Ну как?..» Как всякий художник, творящий монументально, божественный Нджаро немного отступил, чтобы с расстояния охватить взглядом раскинувшиеся на километры и поднимающиеся до двухсот метров и выше ледяные творения. Сталагмиты необычайной формы и причудливой фантазии светились изнутри, взблескивали отраженным небесным светом. Нет таких эпитетов и сравнений, чтобы передать всю их надмирную красоту, потому что нельзя сравнить ни с какой земной формой. Это просто форма, и нет никакого видимого содержания, потому что на земле нет соответствующих реалий, с которыми можно было бы сравнить. Нет лекал и рулеток, которыми можно поверить, нет алгебры, но есть гармония. Полный отрыв… Отрыв формы от содержания – отвалилось сгоревшей ступенью. Сама форма самодостаточна в силу того, что достигла совершенства и больше не нуждается в содержании. А может, его и не было, что рассуждать, нам недоступен промысел Богов.

Нджаро насупил посеребренные инеем брови, подергал себя за мочку уха, сквозь дырку которого посвистывал ветер, задумался. Два миллиона лет кропотливо изо дня в день с помощью мороза и влаги, солнца и ветра он создавал этот величайший в мире скульптурный комплекс и сейчас как взыскательный художник счел возможным поправить кое-что. Большие губы сложились цветком, легонько дунул – из холода его дыхания, лучика солнца и любви его большого сердца родилась кристальной чистоты капля, она покатилась сверху вниз по колонне сталагмита, достигнув нужного места, определенного его взглядом, дрогнувшей  ресницей, прозрачно затвердела. Совершенство не может быть окончательно застывшим, впереди еще миллионы лет работы. У Бога времени много. А Боги, как и мы, идут вперед и выше, достигая новых высот.

Кибо Хат далеко внизу, за облаками. Спуститься вниз представляется нереальным.

– Поле-поле, – напоминает мне Ники.

– Поле-поле, – повторяю я, и у меня появляются силы. Совсем немного, всего на один маленький шажок.

Добрались до лагеря к двум часам, упал на полати и заснул, через час меня разбудил Серега – пора в путь. В этот день нам предстояло пройти еще 15 километров, спуститься вниз на тысячу метров. Дошли. Переночевали в лагере Хоромбо. И на следующий день закончили маршрут.

Ну и для чего все это? Что, как говорится, в сухом остатке? Серебро снегов растает в моей памяти, мои вершинные переживания сгладятся, когда я спущусь на равнинную повседневность, и я, как Плим, останусь ни с чем?

Нет, спустившись с вершины, я не утратил ее высоту, с этой высоты я теперь смотрю на многие вещи и вижу их иначе, в ином свете.

О Килиманджаро я думаю неотступно. Все иду, карабкаюсь… Наверно, это никогда не кончится.

Килиманджаро, я навеки твой!

 

Комментарии 

 
0 #5 Ксения 23.04.2014 21:12
Спасибо!
Спасибо Вам, огромное-огромное! Вдохновили очень
Через 20 месяцев моя очередь.
Цитировать
 
 
0 #4 Алена 09.06.2012 13:10
Какая красота, отличные фотографии. Хочу на Килиманджаро подняться, уже даже читаю о различных маршрутах восхождения
Цитировать
 
 
0 #3 magistr 05.04.2012 20:20
И мы ничего не слышали о музее Хемингуэю. И вопрос, конечно, поднимался ли сам писатель на гору? Кости пантеры на горе – в это как-то не верится. Нормальная пантера не попрется в гору. Она живет там, где есть на кого поохотиться. А на горе крайне мало животных. С трех тысяч метров над уровнем моря начинается тундра, еще встречаются шакалы, они тут мелкие, питаются мышами. Еще можно увидеть килиманджарског о ворона. Около 5 тысяч метров и выше, где снег, вообще нет ни растительности, ни животных. Пейзаж исключительно марсианский. Скорее всего, пантера – это художественный вымысел. И я бы не сказал, что удачный.Цитирую С.В.:
Что интересно, там нет мест или музея посвященных Хемингуэю? Или он там никогда не был? Что-то я не в курсе.
Цитировать
 
 
0 #2 jenia 21.03.2012 03:04
Мальчишки, мальчишки! Ну как не завидовать Вам! На такую вершину залезли! Я и не знала, какая она! Песню помню:
"Килиманджаро! Килиманджаро!
Бьёт негритянский джаз!
Килиманджаро! Килиманджаро!
Негры танцуют для нас!"
Оказывается, всё не так, как в песне!
Цитировать
 
 
0 #1 С.В. 20.03.2012 03:39
Что интересно, там нет мест или музея посвященных Хемингуэю? Или он там никогда не был? Что-то я не в курсе.
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Похожие материалы

Наше турагентство

Наши маршруты
Тур: «Израиль»
Сейчас на сайте:
  • 1 гость
D-студия «400 котов»
©"Орден вольных путешественников", 2010
© Д-студия "400 котов", 2010
Перепечатка только с разрешения авторов проекта.
Все права защищены
Яндекс цитирования